Офигенно)

Название: Сказка о дьяволе
Автор: fandom Soviet Science Fiction 2016
Бета: fandom Soviet Science Fiction 2016
Канон: к/ф "Человек-амфибия", А. Беляев - одноименное произведение
Размер: мини, 3350 слов
Пейринг/Персонажи: Ольсен/Ихтиандр
Категория: слэш
Жанр: драма, романс
Рейтинг: R
Краткое содержание: Постканон. Журналист Ольсен продолжает искать ответы. И Бога. И Дьявола.
Предупреждение: мелкая философия на глубоких местах
читать дальшеДля голосования: #. fandom Soviet Science Fiction 2016 - "Сказка о дьяволе"

Море неизменно. Изменчиво, но неизменно: и поразительно в этой своей серебрящейся двойственности. Если долго плыть по морю, то сойдешь с ума от его однообразия: оно бескрайнее, волнующееся, могучее, пенное, не на чем отдохнуть взгляду, нечем полюбоваться. Оно вечное.
И в то же время море непостоянно: то ласково накатывает на берег, лижет руки, то поднимает бурю – и тогда бойся моря, глупый путешественник, оно уничтожит тебя и даже не вспомнит, чем ты был, чем жил, чем дышал!
Таким море нравилось Ольсену. Он любил его приглушенные, будто от ярости, краски, его суровый рокот и вздымающиеся волны. Особенное удовольствие он получал, когда уходил на катере подальше от коричневых вод Уругвая и Параны, с волнением наблюдая, как взвесь ила и песка постепенно поглощается синей морской водой, растворяется в ней. Как уходит все наносное – точно суета повседневной жизни перед ликом вечности – и остается лишь море, да небо, да покой.
Ольсен совершал долгие прогулки по заливу, даже если у него не было важного дела, которое потребовало бы от него завести катер и выйти в море. Такова была его природа. Сильный, энергичный, крупный, он был способен свернуть горы, он мог долго выполнять самую тяжелую работу, бороться за свое счастье и счастье женщины, которая согласилась быть с ним в горе и в радости перед лицом Господа. Но иногда на него, как туча на горный перевал, наползала черная меланхолия. И Ольсен уходил в горы или в море, чтобы побыть наедине с собой самим. Он гулял без плана, совершал довольно опасные восхождения, он рыбачил, делал наброски очередной книги. То были дела рутинные и обыкновенные. О них можно было рассказать дома и послушать упреки жены.
А еще он – и об этом Ольсен никогда не рассказывал Гуттиэре – стремился нарваться на самую смертоносную скалу, на самый опасный шторм. Он боролся с черными волнами, захлебывался вспененной, будто в адском котле, соленой водой, он орал во весь голос моряцкие песни своих предков-норвежцев, но не слышал себя из-за ветра. Он срывал голос, раздирал руки, он каждое мгновенье мог погибнуть – и в каждое из этих мгновений он чувствовал себя бесконечно живым.
А потом шторм утихал, небо прояснялось, покрывалось нежной рябью облаков, точно раскаиваясь в содеянном... И Ольсен, лежа на мокрых просоленых досках палубы, раскачиваемый, будто в колыбели, смотрел вверх и, как казалось ему, видел Бога. А может, просто воображал себе это – воображение у него всегда работало отменно.
Если у тебя есть воображение и душа не зачерствела, только покрылась корой, как руки покрываются мозолями от физической работы, думалось иногда Ольсену, ты обречен. Природа может наградить тебя здоровьем быка, силой медведя, жизнелюбием и отвагой, но тебе мало будет всего этого. Вместо того, чтобы всю жизнь ходить в море и возвращаться с уловом, как твои отцы и деды, ты купишь печатную машинку и будешь за гроши строчить статьи в местные газеты. А потом ты пойдешь на войну, будешь дышать порохом и есть черствый хлеб вместе с солдатами, будешь писать очерки об их нелегкой доле и под ударами немецких гаубиц станешь чувствовать себя живым. А потом увидишь Бога в чьих-то пустых, выжженных ипритом глазах. Война закончится, но ты не перестанешь искать, и судьба занесет тебя в Аргентину – полную противоположность твоей холодной родине. И однажды покажется, что среди ее жаркого марева, на ее выглаженных солнцем скалах ты найдешь Бога. Он будет высок, статен и сед, и станет говорить с тобой хорошо поставленным, усталым голосом о вполне обыденных вещах, вроде устриц на ужин и холодного пива. Но потом он покажет тебе свои работы: разумных собак, умеющих складывать цифры, двухголовых обезьян, двоякодышащих рыб... Он расскажет, как лечит людей – и ты вспомнишь выжженные ипритом глаза... Вспомнишь собственную мать, умершую в чахотке, и тебе покажется, что Бог, если и не всемогущ, то милосерден. И ты уверуешь в него. Ты не скажешь ему об этом, ты по-прежнему будешь говорить с ним о холодном пиве, об увеселительных заведениях Парижа и о новом режиме в России. Но ты станешь перекатывать на языке его фамилию – «Сальватор» и думать, что у нее лишь одно значение «Спаситель». И что это имя подходит ему, как никому иному.
А потом в комнату с видом на залив войдет его сын... И ты узнаешь, что Бог и Дьявол не зря всегда в связке, потому что юношу с ангельскими глазами можно будет назвать только так.
Так его, собственно, и будут звать все, кто с ним хоть раз столкнется. И ты задумаешься о природе Дьявола. В нем обретешь ты наконец шаткое равновесие и решишь, что поиск твой окончен. На самом деле он никогда не окончится, потому что людям свойственно ниспровергать Бога, а из Дьявола делать сломанную, безопасную игрушку.
Предаваясь этим размышлениям на раскачивающихся взад и вперед ладонях палубы, Ольсен чувствовал во рту горечь – как медную монету, которую следует отдать перевозчику. Но Ольсен ни с кем не желал делиться своей горечью.
Вот о чем еще он никогда не рассказывал Гуттиэре: об этом черном, будто старая кровь, отчаянии, которое не давало ему наслаждаться собственным земным счастьем. Именно оно гнало его в море и заставляло бороться со штормом. И оно же, может быть, повисало облаком между ним и женой, когда они усаживались в гостиной после ужина, Гуттиэре клала ноги ему на колени и он, поглаживая тонкие лодыжки, зачитывал ей из газеты последние новости медицины – все не то, все не о том. И оно, возможно, да нет, конечно, оно окутывало Гуттиэре непроницаемым черным коконом, когда проснувшийся Ольсен смотрел в темноте на ее хрупкую спину и чувствовал, что она плачет.
Ни он, ни она не желали – да и не могли, если подумать – избыть эту боль друг другом. То, что делало их самыми близкими на свете людьми, их же и разделяло. Впрочем, снова думал Ольсен, проводя рукой по лбу и волосам, чтобы стряхнуть крупинки соли, Гуттиэре любила жизнь сильнее, чем он. Он давно уже чувствовал, как тесно ей в их добровольной уютной тюрьме. Она кинулась в его объятия, потому что он мог подарить ей покой и защиту от бед, но постепенно уставала от покоя.
Ее уход был делом времени. Ольсен почувствовал это, еще когда они стояли рядом на каменистом кладбище и смотрели, как уходит в землю гроб того, кого Ольсен считал Богом. Доктор Сальватор спас многих, а вот собственного сына спасти не сумел. И эта несправедливость скрипела на зубах Ольсена, как морская соль.
Нужно было много настоящей соли, чтобы перестать думать обо всем этом. Но море всегда приходило на помощь: изменчивое в каждом блике и неизменное. Ему Ольсен верил, как никому другому.
У него была еще одна мечта, которая гнала его в долгие морские прогулки. Она была исполнима, стоило лишь позвать и подождать подольше, но Ольсен ни разу так и не позвал. Мечтам, как он считал, должно оставаться мечтами.
Нет, разумеется, они вместе с Гуттиэре иногда приходили на рассвете на берег моря, и она звала, присев на камень у кромки воды и вытянув ноги так, что пена покрывала их невесомым кружевом. Над морем постепенно расступались серые облака, алый луч солнца прорезывал сумрак, точно обагренный нож. И Морской дьявол ненадолго показывался из воды. Он ложился на отмель у ног Гуттиэре, волны перекатывались через него, норовя забрать свое назад. И женщина говорила с ним – недолго, четверть часа или чуть больше. Гладила по слипшимся от воды волосам, целовала протянутые к ней руки, иногда даже смеялась, даже брызгала водой в поднятое к ней лицо. Ольсен почти не участвовал в этих свиданиях. Он бродил по берегу, курил, теребил ремешок часов, раскидывал камушки носком ботинка и пинал шины автомобиля, на котором они приезжали. Иногда делал записи в карманном блокноте. А потом подходил к воде попрощаться – и каждый раз эти грустные прощания напоминали то, первое. Как будто они втроем каждый раз растравляли старую рану, а не залечивали ее.
Нет, ни Ольсену, ни Гуттиэре не становилось легче от этих коротких встреч, поэтому, когда их однажды попросили не приходить, жить своей жизнью на суше, это вызвало не приступ рыданий, а тихие спокойные слезы. Море приняло их – соленые к соленому – а солнце высушило.
Они были настоящими друзьями им, море и солнце, верными, любящими. Но это не значило, что они помогали забывать. Нет. Ни черта они не помогали.

Ольсен не знал, что за ним наблюдают, а если бы и знал, объяснил бы себе это случайностью, стечением обстоятельств. Хотя какие случайности так далеко от берега, от суетной земли? В море случайности невозможны – оно живет по своим законам, древним и правдивым, как сама жизнь. Тем, кому не нравятся закономерности, кто желает непредсказуемых поворотов и неожиданных развязок, в море не место. Даже сметающий все на своем пути ураган здесь имеет свой исток – маленькое облачко на горизонте. Ты наблюдаешь за облачком из-под руки, и тебе кажется, что солнце печет уж как-то слишком сильно, рождая тонкое марево над водой. Тебе не нравится это марево, не нравится облачко, но ты уверен: время еще есть, его хватит, чтобы закончить лов, привести в порядок снасти и спокойно отправиться восвояси. А еще где-то в глубине сознания ты отчаянно хочешь, чтобы времени не хватило.
Тебе нравится внезапно врывающийся на палубу холодный дождь, потемневшие волны цвета старого свинца и ветер, который подталкивает катер в скулу, как верзила в подворотне. От верзилы еще можно отделаться, он вовсе не зол и не планирует тебя убивать. Но что делать, если твое душевное состояние требует боя, и этот парень кажется подходящим противником?
Так было и в тот раз – который, в чем Ольсен вполне отдавал себе отчет, мог стать его последним разом. Он чувствовал, что буря близко – и буря налетела на его катер стремительным шквалом. Волна перехлестнула через борт и ударила Ольсена в живот, как подлый партнер по рингу. Сперва Ольсена прижало к полубаку, он схватился за доску обшивки, занозив пальцы, но волна была сильней. Ветер бросил катер набок, и Ольсен, не ожидая удара такой силы, разжал руки. Он еще пытался ухватиться за борт, за сеть, за связку канатов, но его выбросило из катера и накрыло с головой. Выбраться не было никакой возможности. Он выныривал на поверхность, вскидывал голову, тщетно пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, но очередная волна погребала его под своей тяжелой, металлически блестящей тушей. В глазах у Ольсена темнело, но он все еще видел, как качается из стороны в сторону и черпает воду его катер. Как далеко остался этот катер... Как неизмеримо далеко.
Грозовые облака заволокли не все небо, горизонт был чист, и там цвел желтый одуванчик солнца. Обиднее всего, уже почти спокойно думал Ольсен, погибать вот так: зная, что за границей фронта ясный день, что там нет ветра и дождя, и скоро буря утихнет и здесь... Будет звездная ночь, волны спокойно станут перекатывать через опрокинутый, но еще не затонувший катер, только хозяину этого катера уже никто не сможет помочь...
Совершая последние, еще сильные, но уже такие бессмысленные гребки к поверхности, Ольсен почти не боялся. Смерть он уже видел – в улыбке матери, в глазах солдат, – чувствовал ее в последнем рукопожатии доктора Сальватора. Она не влекла его, но и не страшила.
И он чудовищно удивился и растерялся, когда сильные руки внезапно ухватили его за пояс и повлекли к воздуху, к ветру, к хлещущим по лицу плетям дождя. В воде становишься легче, чем на самом деле. Только поэтому, пожалуй, Ихтиандр, тот самый Морской дьявол, сумел вытащить Ольсена из его зыбкой колыбели. На суше Ольсен был тяжел и массивен, а здесь вдруг сделался почти невесомым. Или это только казалось ему, потому что он не до конца еще пришел в себя, изо рта и носа у него текло, а легкие комкали судорожные спазмы.
Ихтиандр заставил Ольсена положить голову к себе на плечо, держал над водой и резко вдавливал ладонь ему в спину, пока тот не выхаркал всю воду и невесть откуда взявшийся в желудке песок. Ольсен казался себе тряпичным. Он не был в состоянии сказать ни слова, не смог поблагодарить – да и не вышло бы, ветер еще не стих, и перекричать его завывания не было никакой возможности. Ихтиандр тоже не говорил с ним. Может, спасение жизни друга было для него само собой разумеющимся делом? Он положил Ольсена в отвязавшуюся шлюпку, потому что катер уже сильно забрал воды в трюм и накренился набок. Ушел на глубину, но вскоре вернуться, чтобы убедиться: Ольсен не попал в беду снова, он приходит в себя и вскоре сможет взяться за весла. Он какое-то время смотрел Ольсену в лицо, точно старался его запомнить. А тот протянул слабую руку и коснулся щеки Ихтиандра в ответ.
Потом – но об этом Ольсен мог только строить предположения – Ихтиандр каким-то образом сумел подать сигнал бедствия. Потому что уже через пару часов рыбацкая шаланда подобрала Ольсена и доставила на берег.
Происшествие на прогулке на какое-то время удержало около него Гуттиэре. Она ухаживала за мужем с удивительной самоотверженностью: такая терпеливая, такая кроткая... Ольсен знал, что она бывает иной, но он так давно не видел пламени в ее глазах и не танцевал с ней, пьянея от ее прикосновений и гибкости ее тела. Неповоротливый медведь – и стремительная горная пантера, такие разные, такие близкие. Такие опасные друг для друга.
Нет, Гуттиэре определенно не следовало удерживать подле себя дольше. Гуттиэре нужна была свобода. Постоянно размышляя об этом, Ольсен тем не менее отчего-то не рассказал ей о том, кого видел среди волн. Он и сам не был уверен, что видел его: воображение опять могло сыграть с ним злую шутку. А еще он ощущал это свое воспоминание как нечто личное: как размышления о Боге, которыми он делился только со страницами черных записных книжечек за два песо. Как горечь и боль по доктору Сальватору, как мечту о Морском дьяволе, его сыне.
В отличие от Морского дьявола, Гуттиэре не исчезла бесследно, даже когда от их брака остались лишь трогательные и болезненные воспоминания. Ольсен продолжал заботиться о ней, и она была благодарна за его заботу, но, когда владелец сахарной фабрики, с которым она однажды станцевала в клубе на Руа дас Ларанжейрас, предложил ей руку и сердце, она согласилась.
Это был шаг в новую жизнь, и Ольсен радовался, что она так легко сделала этот шаг. Что она сделала его, танцуя.

Море неизменно. Ольсен каждый раз поражался этому, не понимая, но ощущая, что в этом один из секретов его величия. Люди менялись, теряли легкость шага и упругость кожи, седели, старели, а море оставалось прежним. Поэтому он даже не удивился, что Ихтиандр выглядит точно так же, как в давно забытой комнате с видом на океан в доме доктора Сальватора.
Разве можно было предположить, что в этих черных волосах появятся нити седины? Что на прекрасное лицо падшего ангела ляжет кракелюр морщин? Впрочем, он все же выглядел взрослее. Из его взгляда исчезло что-то, заставлявшее прежде считать его большим ребенком, не способным даже шнурки себе завязать. Теперь он выглядел, как много повидавшее и во многом разочаровавшееся существо. Теперь он по-настоящему был собой.
Ольсен не до конца осознавал, зачем позвал его. Возможно, хотел запоздало отблагодарить за спасение – или хотел получить несколько ответов для своих черных записных книжек за два песо. Но начал он с другого. Он сказал, окунув в прозрачную воду крупную мозолистую ладонь:
– Гуттиэре ушла от меня, – и, подумав, добавил: – Я не обижал ее.
– Я знаю, – сказал Ихтиандр. По его лицу Ольсен понял, что он отвык от звука собственного голоса, такое оно на секунду стало растерянное.
– Мне думается, она счастлива.
– Она почти не приходит к морю. А ты выходишь в море очень часто. – Голос у Ихтиандра был низкий, чарующий. Поэтому Ольсен не сразу понял смысл того, что он говорит. – Я думаю, она и правда счастлива.
Ольсен встряхнулся.
– Ты хочешь сказать, что я несчастлив?
Ему стало стыдно. Настолько, что кровь прилила к щекам. Что он знал о несчастье, если перед ним по горло в воде лежал человек, у которого отняли все, кроме моря. И который знал о том, что такое быть несчастным, гораздо, гораздо больше.
Как он мог даже подумать так о себе?
– Знаю. Но... почему? Я много раз тебя видел. Почему ты никак не найдешь себе покоя?
– Видел? Выходит, тогда...
– Ты решил, что тебе померещилось? Нет. Я много раз следовал за тобой.
– Но не показывался.
– Зачем? Я теперь чужой вам.
– Господи, нет.
Повинуясь секундному порыву, Ольсен соскользнул в воду, сразу же погрузившись по плечи. Схватил Ихтиандра за руку. Тот не отстранился, смотрел странно, и глаза от холодных рассветных теней казались еще больше, спрашивали, звали.
– Как ты можешь так говорить? Ты никогда не был и не будешь чужим. Если тебе нужно, я могу приходить каждое утро и рассказывать новости. У меня их много, этих новостей, я же газетчик. Вот например немцы...
– Здесь довольно прохладно, тебе лучше выбраться и обсохнуть, – кротко сказал Ихтиандр. Немцы, англичане, его не интересовало все это. И Ольсен, не зная, что еще сказать ему, да и не понимая, зачем говорить, просто крепко прижал к губам его руку. Он хотел выразить этим все: свою тоску, свою горечь, свою многолетнюю веру, свою... если подумать, любовь.
– Зачем... – услышал он. А потом сильные руки в давным давно истершейся чешуе обвили его шею. И он сам не понял, как так произошло, что в следующее мгновение он уже целовал холодные, изменчивые, улыбающиеся, трагически дрожащие губы. Он ничего не мог с собой поделать, люди еще не придумали иного способа показать другому свою любовь так, чтобы у другого не осталось в этом никаких сомнений.
Прилив принял их, покатил вместе с волнами, вытащил на мелководье и принялся ласкать по спинам и плечам, точно захмелевший друг, который не понимает, что двоим сейчас не до него.
Ольсен особенно остро ощущал сейчас свою земную природу и свою силу. Он ухитрялся удерживать Ихтиандра, не позволяя морю забрать его назад. Прижимая его к пологому песчаному дну, он целовал его, готовый захлебнуться – водой или любовью? – и гладил его руки, его плечи, его обкатанную волнами грудь. Но в то же время он прислушивался к нему – и малейший хрип в этой груди заставил бы его тут же разжать объятия.
– Ольсен, – сказал ему Ихтиандр. – Ольсен. Ты единственный, кому я нужен таким...
И Ольсен ответил, глядя ему прямо в лицо:
– Любым, дьявол. Любым.
Привычная поговорка пришлась как нельзя кстати.
Ихтиандр заставил его разжать руки и поднялся – стройное изваяние на фоне пробивающегося сквозь плотную завесь облаков солнца. Он расстегнул и снял свой костюм – и отбросил его легко, как змея сбрасывает кожу. И если это было не символом обновления, то Ольсен ничего не понимал в символах.
А потом они снова вернулись в воду – как возвращаются на родину, в ласкающие руки, в первобытное ничто. Ольсен подмял его под себя, невесомого, но сильного, лег сверху, потому что не было страшно – утонет. Ихтиандр ушел под воду, только покатый лоб и кончик носа показывались над кромкой. Ольсен целовал этот лоб. Сжимал эти скулы. Поднимал голову Ихтиандра над водой и прижимался губами к губам, вдыхая в них смертоносный воздух, обмениваясь им.
Он нашел его член, ощущавшийся горячим даже сквозь плотную, колеблющуюся преграду. Он двигал рукой, как ласкал бы себя, и ловил оттенки удовольствия на лице под водой. В какой-то момент Ихтиандр, забывшись, увлек его к себе – и теперь уже в легкие Ольсена вода лилась с поцелуями, но он был бы счастлив, даже если бы она убила его, отняв способность дышать. Прохладные белые ноги обхватили его бедра, и все стало просто, понятно – нужно было осторожно двигаться вперед, внутрь, стараясь не причинить боли. Но не отступая – потому что это сейчас поздно было отступать. Если Ихтиандр и хотел прервать его, то не сделал этого. Только крепче вцепился в плечи, оставляя алые вмятины от ногтей. Ольсен знал, что может доставить ему удовольствие – и не прекращал сжимать его член, водить по нему рукой, ласково обхватывать, поглаживать. Он ощущал сквозь воду судороги удовольствия в белом, красивом теле, и пьянел от этого ощущения, как никогда не пьянел от вина.
Он увидел в глазах Ихтиандра отражения первого рассветного луча, и это было так важно, так правильно, так ярко, что он не сумел удержаться – охнул, толкнулся резко, почти болезненно, ухватил на вдохе немного воздуха – и прибой, оглушив, накрыл его с головой. Когда он очнулся, то увидел, как вода колышет почти у самых глаз белые густые хлопья. Почувствовал, что член, который он сжимал, перестал быть таким горячим, обмяк. И ему показалось, что удивительное существо, замершее под ним на песке, улыбается своей чудесной счастливой улыбкой.
Они сидели в воде, не одеваясь, касались друг друга плечами и смотрели, как солнце вырывается из плена облаков и уходит все выше к зениту. Свободное, не подвластное никому. И Ольсен не ушел бы, даже если бы его гнали, напоминая о воспалении легких. Были забыты черные штормовые волны и черные книжечки за два песо, боль и резь в умирающих легких, комья желтой земли, бьющиеся о крышку гроба. Англичане и немцы, грядущие морские сражения, даже синие глаза Гуттиэре – забыты и прощены.
– Я буду приходить каждое утро, – сказал Ольсен.
А Ихтиандр ответил:
– Пусть даже не каждое. Приходи.
Море было неизменным – и обещало быть неизменным вопреки людской природе и суетному сухопутному миру. Который, как Ольсен, не способен был отпустить то, что так сильно любил.